Эта история началась 10-го марта 2011 года. А возможно, она началась в первых числах сентября 2009 года, когда маленький худенький мальчишка влетел в зал с пятидесятью другими такими же карапузами. Но, по моим переживаниям, эта история берет свое начало в далеком 2007 году, когда я впервые попала на обучающий семинар гештальт-терапии и, ни на секунду не сомневаясь, знала, что дойду до конца. И как всем, желающим сертифицироваться по второй ступени обучения, мне предстояло написать «большой реферат», проанализировав долговременную терапевтическую работу с клиентом. На дворе 2014 год, время пришло… (А? Как я вас закружила в годах!)

Тем самым клиентом, работу с которым представляю вашему вниманию, оказался невероятно худенький мальчишка, с которым я впервые познакомилась в спортивном зале, когда он пришел ко мне и «громко хлопая» своими большими глазами, которые казались крупнее его тела в целом, остался заниматься восточными единоборствами.

Закончив тренировку и отдавая чад из рук в руки родителям, ко мне обратилась одна мамочка:

— Можно Вас на секундочку? – передо мной стояла небольшого роста женщина лет сорока.

— Конечно, — чуть ближе подойдя к ней, ответила я.

— Я слышала, что вы психолог и работаете с детьми… Я не справляюсь… Можно к вам записаться? – очень тихо с едва сдерживаемыми слезами проговорила она (назовем ее Еленой).

Как же я пугаюсь, когда слышу подобную фразу. До сих пор не могу примерить на себя новую идентичность под названием «психолог». А фраза «можно к вам записаться», как для любого шизоидного типа личности, вводит в невероятный мандраж, как будто бы в твой мир сейчас зайдет еще один человек… поселится у тебя дома, в офисе, в машине и даже в ванной комнате. Еще один человек, для которого надо найти место в своем мире. Который займет твои мысли. А по всей видимости, не один человек, а два – ведь это мама и ребенок… а там смотри еще и папу, бабушку, сверстников приведут.

— Можем попробовать, — с вежливой улыбкой ответила я.

— Спасибо. Когда к вам можно записать?

Ну вот, тут же с порога, даже времени выдохнуть не дала. Издержки моего воспитания заставили меня предложить попробовать, а она уже ноги на пороге вытирает. Вы не подумайте, я люблю людей, но когда они далеко от меня… и даже когда близко, тоже люблю, но не всех. Это и называется в научной психоаналитической и гештальт-терапевтической литературе шизоидный тип личности – состояние человека, находящегося на пограничном уровне развития организации личности.

Считается, что для шизоидной организации личности характерна опора на защитное фантазирование – уход во внутренний мир, фантазии. Кроме того, одной из наиболее характерных защит для шизоида является интеллектуализация (чем я сейчас и занимаюсь, но не в силу своей организации личности, а в пользу того, что данная работа представляет собой не только пересказ отдельных событий, или как называют, протоколов с короткими формальными комментариями, а и включает в себя теоретические интерпретации и основы психотерапии). Интеллектуализация позволяет снижать эмоциональное значение происходящего, не теряя с ним связь. Кроме того, шизоидные личности часто опираются на сублимацию, которая может опираться на плоды богатой фантазии шизоида.

Предполагается, что первичный конфликт, формирующий шизоидную личность, лежит в области отношений и касается проблем сближения/отдаления. Шизоид постоянно выдерживает значительную дистанцию с людьми, из-за чего вечно жаждет близости. Вместе с тем, близость ассоциируется у него с нарушением границ и поглощением, что заставляет шизоида сохранять дистанцию, для обеспечения собственной безопасности.

Это была моя первая длительная работа с клиентом, которая состояла из 16 сессий. Нюанс нашей работы состоял в том, что как для меня, так и для клиента, это был первый опыт. Контракт, который мы оговорили в начале работы, был построен на бартерных отношениях. В связи с тем, что клиент не могла оплачивать сессии, был установлен лимит и процесс сессий. Клиент получает бесплатных 10 встреч, я получаю – возможность записывать все сессии на диктофон, чтоб в дальнейшем представить анализ этой работы в выпускной работе, плюс работа с ребенком и мамой. К сожалению, в настоящее время достаточно сложно договориться с родителями о том, что терапевтическая работа должна проводиться не только с «идентифицированным клиентом», но и с системой в целом. Поэтому работа с мамой в данном случае представляла собой неотъемлемую часть бартера.

10 марта 2011 год – на пороге кабинета стоит мальчишка (назовем его Никитой), который крепко держит маму за руку. Первая сессия с мамой Еленой и сыном Никитой.

— У него странное поведение. Дело в том, что мы были в санатории где-то полгода назад. Какая-то женщина толкнула Никиту. Я думаю случайно. И он мне вечером перед сном говорит: «У меня в глазах сказала, что ее нужно убить». Я ему: «Ты что?» Он: «Она меня толкнула». Я ему сказала: «За это людей не убивают… Всякое может быть. Суета. Зачем же людей за это убивать?»

На первой встрече с родителями и ребенком, важно предоставить возможность в свободной форме рассказывать о том, что беспокоит родителей, что их побудило обратиться за психологической помощью, что они думают и чувствуют в связи с нарушениями поведения их ребенка и т.п.

Гештальт-терапевт задает вопросы об истории ребенка, его развитии, о том, как он проходил различные этапы своего роста, как это воспринималось родителями. На нашей первой встрече я расспрашивала и о собственном детстве Елены, о ее взаимоотношениях с родителями и сверстниками, о ее переживаниях, сходных и противоположных тем, которые переживает Никита в момент обращения.

Целью первой встречи было собрать первичную информацию о ребенке и его родителях. Выделить первичную потребность обращения к специалисту. И по окончанию сессии, выстроить дальнейший план работы.

Елена достаточно обеспокоена поведением ребенка, который по ее словам, страдает от неуверенности в себе и навязчивыми идеями «сделать другому больно».

— Он обозвал девочку толстой. Я его треснула по губам и сказала, что так говорить нельзя. Она, конечно, была толстой…

Я чувствую растерянность. Давайте представим себе, что перед нами толстый человек… толстая девочка. Я вижу. Толстую. Девочку. А мне говорят, что нельзя говорить, что она толстая… Но ведь она толстая.

— Какая она, по вашему мнению, была?

— Ну, полная.

При всем моем желании сохранить нейтральную позицию, но в голове, как лампочка, загорается вопрос, откуда у ребенка будет уверенность в себе, если он говорит то, что видит, а ему говорят, что так думать и говорить нельзя, да еще и наказать за это хотят (папа Никиты сказал, что треснул бы по губам его, если бы был рядом).

— Никита часто начал говорить «может да, а может нет». Например, я у него спрашиваю: «Ты будешь котлету?» А он мне: «Может буду, может не буду». А когда ложится спать на вопрос любит ли он нас (родителей), он отвечает: «Может люблю, а может нет».

Ближайшей целью работы ставлю понимание родителями причин возникновения симптомов ребенка, что требует от них серьезного и вдумчивого подхода. Родители, сами имеющие психологические трудности, но приводящие на психотерапию своих детей, зачастую, подспудно стремятся через них разрешить собственные внутренние или межличностные конфликты. Поэтому в конце первой встречи, мы решили выстроить работу таким образом – следующая сессия будет с Никитой, а на последующих время будет делиться 30 мин. для Никиты, 30 мин. для Елены с возможностью варьировать время в пользу одного или другой.

Итак, следующая сессия была посвящена полностью Никите. В начале оговорены правила конфиденциальности, времени (сессия длится 40 минут), пространства (все встречи будут проходить в этом кабинете), свободы (можно играть любыми игрушками, которые есть в кабинете) и ограничений (но их нельзя забирать домой).

Я достаю игрушки. Никита с огромной осторожностью открывает коробку за коробкой, в которых находятся все игрушки. Рассматривает, как будто не решается дотронуться. Берет самую верхнюю игрушку:

— А это что?

— Птичка.

— Можно доставать все, что хочешь…

— М-м-м…

— Ничего не хочешь?

(продолжает перебирать)

— Я черепашонок, я тигренок… я еду… — достает игрушку за игрушкой, стучит ими.

Останавливается. И доставая новую игрушку, каждый раз спрашивает «а это что такое?» Я чувствую легкое замешательство, растерянность. Ребенку 8 лет, в ящике лежат звери, посуда, роботы. И он почему-то каждый раз спрашивает меня, что он достает. Можно подумать, что это желание вовлечь меня в совместную игру. Но я начинаю отвечать: «А ты как думаешь?» — «Не знаю!» — «А ты подумай!» Да-да, это называется контр-переносной тенденцией, веду себя как мама, которая раздражается на банальные вопросы и требует от ребенка уверенности и самостоятельности. Но, к сожалению, это я осознала только в середине сессии, когда отловила чувство раздражения на Никиту, а не интереса и любопытства, которые могли бы сопровождать первую сессию с ребенком. И это произошло в тот момент, когда на 14 минуте, Никита сказал:

— К  маме хочу.

После расспроса «зачем», «почему», «как он себя чувствует в кабинете?» предложила порисовать, что вызвало неожиданную для меня реакцию согласия.

— Чудовище. Я плохо нарисовал, что-то вот так… нос у него такой будет… ноги… туфли вот такие… это девочка. Это волосы ее, как у чудовища – ладно, шучу. Не, лучше я нарисую кого-то (зачеркивая рисунок)…

Складывается ощущение, что Никита не дорисовав, уже оценивает свой рисунок. Вернее не он, а кто-то внутри его, говорит, что это чудовище не такое, слишком большая лапа, туфли.

— Что это чудовище любит есть?

— Не знаю… свинину – вареную, жареную…

— Друзья есть?

— Будут.

— Он один такой на белом свете?

— Не знаю, я там не бывал…

— Мама и папа есть?

— Мама вообще-то у него… у чудовища улыбка добрая…, — продолжает увлеченно рисовать.

— Мама, папа, старший сын, младший сын.

— Они дружат?

— Не знаю… дружат или не дружат…

Отмечаю про себя, что на все вопросы говорит «не знаю».

— Я хочу к маме выйти.

— А чего ты хочешь к маме выйти? Тебе страшно, тебе скучно?

— Хочу просто к маме выйти, — продолжает рисовать.

— Дом… улитка…, — рисует и называет.

— Может тебе не нравится, что я тебе вопросы задаю?

— Может. Мне надо к маме, — перестает рисовать, разворачивается к коробке игрушек и находит там медаль.

Продолжает перебирать игрушки, дает мне одну с фразой «можете поиграться этой игрушкой».

Отмечаю про себя, что как только перестаю задавать вопросы, а увлекаюсь с ним в игру, Никита с большей охотой вовлекается. Такое ощущение, что становится легче дышать обоим.

Во время сессии много тревоги. Как бы не разрушить «крохотный мир» ребенка, который кажется таким хрупким. Как бы вовлечь его в игру. Но все это время у меня даже не было мысли, что с ним что-то не так.

Я много думала над этим странным желанием «спрашивать». Знаю, что мне это не свойственно, поэтому интересно, что это за чувство было. По всей видимости, весьма похоже на желание мамы понимать, а вернее контролировать таким образом сына. Наше желание спрашивать ребенка ведет к тому, что мы его понятия пытаемся вписать в наши понятия. Но как вписать «детское» видение во «взрослое»? Никак. Просто наблюдать, играть вместе, без желания все понимать и контролировать.

Следующая сессия была посвящена изучению границ и сближению. Разбиралась практически каждая игрушка… Смотрел, что внутри, собирал. Задавал много вопросов, на все получал ответы без любимого на первой сессии «вопроса на вопрос – что это? – а ты как думаешь?).

К игрушкам Никита относился очень бережно, как будто бы боялся сделать лишний шаг, чтоб «не поломать» игрушки. Шаг за шагом, медленно их разбирал, каждый раз спрашивал можно ли это друг от друга отсоединить… просил помощь. И вот ломается первая игрушка, в кабинете повисает пауза, после которой очень тихо Никита произносит:

— Поломалась.

Ловлю себя на мысли, что хочется сказать «представь, что игрушка не поломана». Похоже, правда, на Елену? Зачем мы пытаемся обманывать детей? Не обзывай толстую девочку толстой. Не говори на поломанную игрушку – поломанная. Сделай из нетрансформера – трансформера (один из фрагментов сессии). С одной стороны, можно сказать – это развивает воображение, фантазию… но с другой стороны, как будто мы учим не признавать реальность. Девочка, и правда, толстая. Игрушка действительно поломанная и совсем не трансформер. Двойные послания – мы оба понимаем, что поломана, но мне приходит в голову сказать, что она не поломана. Во время себя останавливаю и говорю:

— Поломалась.

Никита удивленно смотрит на меня… Его голос становится громче, речь энергичнее. Давайте что-то сделаем из нее. И оставшуюся часть сессии, как на одном дыхании, играем. Останавливаемся, набираемся сил, реабилитируем силы. Находим новые приключения игрушкам. В конце сессии они стали инопланетянинами на планете, которые пытаются понять что и как тут устроено. Вопросы «что это» закончились. В конце сессии договариваемся, что последующие сессии будут с мамой.

Важно заметить, что обе сессии заканчивались разговором с Еленой. Я считаю, обязательным поддерживать связь с родителями (родителем, по крайней мере), работая с детьми. Потому что как бы там не было, какие бы проблемы не были у ребенка, но только работая с системой, возможны изменения. Видя изменения в поведении ребенка, в кабинете он проводит от 30 до 60 минут, а жизнь его продолжается в семье.

Таким образом, мы подошли к сессиям, которые теперь стали совместными: Елена, Никита и я.

— Как настроение?

— Нормально, — отвечает Елена.

— Никита, а ты как?

— Никита отвечай, — говорит мама.

— Игрушки, — с возгласом говорит Никита.

— Можешь брать! – с такой же интонацией поддерживаю его.

— Ура!

Елена говорит о прогрессе Никиты. Он стал увереннее, особенно со сверстниками. Но дома часто говорит «может делал», «может не делал».

— Как вы себя чувствуете?

— Раздражаюсь.

— На что именно вы раздражаетесь?

— Я его не понимаю.

Давайте остановимся. То есть все-таки дело не в Никите, не в его неуверенности, и не «плохих мыслях», дело в непонимании своего ребенка и тех чувствах, которые сопровождают это непонимание. Мне становится страшно. Страшно не понимать любимого человека. Страшно не понимать того, кто в тебе так нуждается. Однако насколько же легче разозлиться и сказать, что с ним что-то не так.

— Мне было бы страшно, если бы я не понимала своего ребенка, — говорю я.

В глазах Елены видны слезы.

— Мне страшно. Я плохая мама для него.

И в этот момент происходит раскрытие клиента. Она рассказывает о том, что долго не получалось забеременеть, и вот только в 39 лет получилось, но Никита родился с травмой. Дисплазия тазобедренных суставов и плоско-вальгусные стопы. Одна ножка была явно короче другой, складки бедер и ягодиц не симметричны. Постоянные больницы, обследования. Увольнение с работы, чтоб быть всегда рядом. Частые операции. Я слушаю и сочувствие переполняет. Сессия разворачивается совершенно в другом направлении.

Семь лет жизни были посвящены ребенку. А до этого еще десяток лет, в надежде и отчаянии забеременеть. Привычное чувство раздражения и злости на ребенка отходит. На место приходит проявление слабости, усталости, злости на то, что не получалось раньше. Буря закапсулированных чувств, которые не были прожиты…

На следующей сессии Никита предлагает маме поиграть в те игры, которые мы с ним играли: наливали чай, пили; делали суп; купались. Замечаю, что Елена стала более терпеливая, но одновременно тон может резко сменяться и, вот теперь она с осуждением говорит «что ты делаешь, кто убирать будет».

— Я всегда была самостоятельной девочкой, моя мама много работала, ей некогда была мной заниматься, — рассказывает мне Елена, — а Никита полностью от меня зависит.

— Зависит?

— Да, он ничего не может сделать самостоятельно. Мне постоянно приходится ему говорить, что делать.

— Попробуйте сказать фразу: я завишу от Никиты.

Говорит. Слезы.

— Я всю жизнь положила ради него. Я хочу работать.

— Что вы чувствуете?

— Да я в ярости.

Причиной злости (раздражения, неприязни, досады, возмущения, сердитости, гнева и ярости) могут быть голод, боль и страх. Голод или дефицит возбуждают злость в организме для поиска и добывания из среды необходимых элементов среды, для преодоления сопротивления среды. Самый естественный ответ на боль – это злость, которая необходима для уничтожения источника боли. Страх, обозначает опасность в среде, активирует злость для защиты.

Шаг за шагом, чтоб не испугать ни клиента, ни его ребенка (который увлечен своей любимой игрушкой и крутится с ней в центре кабинета), начинаем проявлять это самое чувство. Сначала «как оно выглядит», потом «к кому направлено», следующим шагом является «выражение этого чувства адресату».

Никита запутался в любимой игрушке на пружине. Елена кричит на него. Никита садится рядом и просит, чтоб она распутала пружину.

— Кажется, он боится наказания, — говорю я.

— Да вроде нет.

— Мама, а ты меня что ли не накажешь сейчас? – тихо говорит Никита.

Елена едва заметно краснеет.

— Я его недавно шлепнула, так сильно, что у меня аж рука разболелась. А потом расплакалась.

Я могу ее понять. Столько лет посвятить ребенку, сначала желанию его иметь, а потом его болезни, что чувство ярости должно быть настолько сильное, что для того, чтобы его прожить нужно время.

— У меня есть груша, — говорит Елена, — я могу бить ее. Таким образом, мы будем еще и вместе тренироваться.

Улыбаюсь.

И вот подошло время последней сессии. Втроем в кабинете.

— Как ваши дела?

— Лучше.

— А что произошло?

— Что-то сдвинулось.

Никита крутится со своей любимой игрушкой. Я разговариваю с Еленой, она отмечает результаты работы. Во время сессии у Никиты проскакивает фраза «может да, а может нет». Я предлагаю Елене, поиграть с ним в игру: чтоб дать Никите пространство и возможность почувствовать, что он может принимать решения самостоятельно. Игра под названием «Может да, а может нет». На любой вопрос мы теперь отвечаем этой фразой. Ситуация доходит до абсурда, и тут Никита начинает на какие-то фразы говорит «да», а на другие «нет».

В середине сессии незаметно для себя, я отмечаю, что Никита привязывает меня к стулу.

— Теперь вы никуда не уйдете! И мы никуда не уйдем.

— Не уйду.

Садится рядом с мамой, кладет голову на плечо. Первая сессия за все время, когда он просто сел рядом.

Встречи позволили осознать Елене собственные чувства, возникающие в связи с родительством. По ходу терапии Елена неосознанно переживала страх потерять контроль над чувствами и мыслями ребенка. Более глубокая проработка связанных с этим конфликтов была частью индивидуальной терапии.

Послесловие: в конце августа 2011 года, а то есть через 2,5 месяца после последней встречи, Елена нашла себе работу. Она стала печь торты на заказ – это было любимое занятие в юности, о котором она забыла. На первое сентября призентовала мне большой торт своего «производства», который оказался невероятно вкусным. Никита стал достаточно бойким мальчишкой, теперь он был «свободен» от мамы, и стал более самостоятельным. Уже с нового учебного года он сам ходил в школу, приходил домой на перекус, и уходил на тренировки, после которых сам возвращался домой.

Порой нам, взрослым, тяжело понять, а особенно принять мир ребенка, нас так и норовит вписать его в свои «взрослые» понятия. Но как только мы вспоминаем, что у нас есть своя жизнь, а у ребенка своя, — происходит выдох, и желание чрезмерно контролировать, как будто улетучивается. (Может, оно никуда не исчезает, но времени на него становится точно меньше.)


0 комментариев

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.